Наверное, в этом и смысл.
Любить свою жизнь.
Любить то, что ты делаешь.
Разумеется, при общении, знакомстве мы стремимся всячески подтвердить окружающим, что наша жизнь разнообразна и интересна. Но так ли нам нужно признание окружающих? Думаю, нужно, но об этом позже. Я думаю, что гораздо важнее себе доказать интересность этой жизни. Говорящий облекает в слова те действия, которые он повторяет ежедневно. Зарядка. Путь в метро с книжкой, положим, Ги де Мопассана. Плодотворная, интересная работа в компании адекватных приятных коллег. Обеденный перерыв – аккуратный бутерброд, к примеру, с бужениной и листом зеленого салата. Работа. Путь домой. Легкий ужин. Интернет-конференция кружка «Теория множеств». Ну вот, я разрушила картинку, которую сама же и рисую. Я сформулировала словами то, что наш свежевыдуманный герой делает, не задумываясь. Знаю, сложно – но представьте все описанные моменты так, словно они не выражены словами. Представьте очарование Мопассана, контрастирующее с шумом метро, вкус бутерброда с бужениной, удовлетворение от работы… получилось? Отлично. Сравните свои ощущения с теми словами, которые приведены выше. Для человека все это – жизнь и ощущения, для слушателя – прямо-таки картинка из учебника по иностранному языку раздела «Мой день». Но человек действующий, между нами говоря, совершенно не догадывается, что для кого-то его жизнь выглядит учебнической, нереальной. Для кого-то сама история о такой жизни предстанет ложью и украшательством. (Хотя она реальна гораздо более, чем что бы то ни было). Однако как это воспримет наш герой? Исказится ли изумлением его лицо, если собеседник ему не поверит? Ничуть не бывало. Я убеждена, что по-настоящему цельная и автономная личность (давайте сразу отбросим варианты брачующихся парочек, так как они продали часть своей личности и свободы за право находиться рядом с вот этим конкретным сочетанием атомов) не зависит от мнения окружающих и не принимает его в расчет. Какие бы это ни были окружающие – близкие ли люди (мнение которых мы по умолчанию рассматриваем как «весомое», или достойное рассмотрения), или бомж, едущий на соседнем сидении в том же метро. О нет! Наш герой выработал в себе нравственный стержень, меру всех вещей, которая позволяет ему самостоятельно расценивать, что хорошо, а что дурно в его поведении, разыгрывать спектакль своей жизни, не заботясь мнением публики. Вот подлинное искусство ради искусства! Только речь тут идет не о какой-то живописи или музыке, а о высоком искусстве жить. Отсутствие этого самого стержня порождает ориентацию на окружающих, на публику, и зависимость от их мнения. Отсюда и желание нравиться, угождать. Моя же ошибка в построении некоторых жизненных вопросов заключается в том, что я почти уже уверовала, что герой приведенных примеров – почти что мой друг, единомышленник и сосед по комнате, что мне до него так же легко дотянуться, как до собственного затылка. В то время как на деле затылок оказался недосягаем, а внутренний стержень – прогнившей бамбуковой палкой. Это повод задуматься. Вот я и задумалась.
И последнее. Если вы дочитали до сего места, то, скорее всего, вы – Хаски, потому что более мои мысли по сему поводу никому не интересны, да и Хаски, по сути, тоже не особо интересны (я вижу это по выражению скуки, иногда задерживающемся на ее лице в разговоре). Полагаю, она терпит их из милосердия, и реагирует на них с той же мотивацией. Так вот, я люблю советы, они заставляют меня думать, но все же предпочитаю советы, которые не доводят меня до долговременной истерики.
P.S. Мой читатель, я уверена, что ты достаточно разумен, чтобы не усмотреть в этом тексте повода для обиды. Спасибо.

Музыка устала, музыка лежит и ждет в моем кармане, но сегодня я не буду более беспокоить ее, если только дома, если только в тишине одинокой комнате, но после, после, не сейчас. Сейчас я еду, улавливая стопами каждое движение вагона метро, потому что ноги – это единственное, чем я удерживаю равновесие. Что поделать, это час пик, а может быть, треф, или бубен, неважно. Качается состав, и поток пассажиров выносит меня на платформу, где ждет Фокс.

Я вижу его сразу же, как только выхожу. Обычно он читает книгу, но сегодня – нет, просто стоит, прислонившись к перилам, высокий и прямой, как струна, если бы струны носили грязные красно-белые куртки и джинсы, и берцы, и потертые рюкзаки. Я не хочу, чтобы он заметил меня сразу, и петляю в толпе. Какое у него настроение? Будет ли он рад меня видеть? Поцелует в губы или «по-русски троекратно», что у него признак меланхолии? Сейчас узнаю…

Я очень люблю детей. Три раза в неделю по несколько часов, согласно графику дежурств, я не могу каждый день, у меня еще есть учеба и остальная жизнь, не менее важная. Но когда я люблю детей три раза в неделю в двух клубах на разных концах города, я слабо помню, что есть учеба, и тем более, что есть остальная жизнь. Только иногда вспыхивает, что «неплохо было бы попереводить», или «вот бы сейчас поехать к NN». Но только иногда. Я великий друг детей за умеренную плату, я сижу на полу и раскладываю пазл, тоже хочу построить крепость из огромных кубиков и залезть в огромный мягкий туннель, и чтобы кто-то кричал, чтобы я не баловалась, и не облизывала кончик косички, зачем это запрещают, это же так весело и приятно, и резиновой лепешкой дать Сашке по голове, потому что он дурак и дразнится, и спрятаться за маты, чтобы меня никто-никто не нашел.

 Но я не могу.

Я главный фантазер и выдумщик всея фитнесс-клуба, который за 80 рублей в час следит за порядком, точнее, тем, что я называю порядком. («- Что это? – Это Система. – Это хаос, Саша» (с)) Я, владелец двух офигенных клешей, тельняшки и ведра смешных амулетов, сижу в дресс-коде за маленьким столиком в углу, это очень здорово, что именно маленьким и в углу, потому что можно взять какую-то мягкую игрушку, и, обняв ее, чутко дремать прямо на столе, пока отсутствие маленьких дьяволов дает мне право на отдых, даже на шоколадку и стакан кипятка, который, как известно, прекрасно утоляет голод.

Я иду на спортивное занятие, как на Голгофу, потому что никогда не знаешь заранее, как и чем оно закончится, и будут ли дети, и не зайдут ли родители, не устроят ли мне сегодня соло на нервах по теме «почему никто не занимается моим ребенком», я конечно отвечу, я всегда нахожу слова, чтобы отвязались, но все же неприятно, что они не знают, что у меня еще учеба и остальная жизнь, не менее важная, и я сюда пришла не «заниматься их ребенком», а поговорить с равными и поиграть в их игры, которые ничем не проще взрослых, а может, даже сложнее. Я пришла сюда движением и мыслью говорить об остальной жизни, о том, как интересно узнавать новое, и улыбаться, и носить смешную одежду, и не стесняться, бежать по переходам метро с музыкой в ушах, знакомиться, влюбляться, жить.

Наверно, мне нравится моя работа.

Господин настоящий ирландец, одетый по моде Системы,
Ты ждешь у метро свою детку, не веря в войну и проблемы.
Ждешь, а она опоздает, утонет в неоне рекламы.
А после знакомства с тобой забьет на советы мамы.

Вы поедете по друзьям, и разбавит вино словами
Твоя детка в чужих клешах, с неразменной десяткой в кармане.
Вы пойдете аскать на баттл, пипл скинется по рублю.
Твоя детка в чужих клешах пропоет: «All I need is you!»

Но закончится лето любви, оборвется пустыми стихами
Твоя детка уже не поет, она стрижена под грибами.
Открыв себе в прошлое ход, вы стали совсем другими
Ты продал семью и дом за право забыть свое имя.

Детка с гитарой в руках уйдет в наркотический бред
И ты разменяешь любовь на пятый размер и минет,
Все же пытаясь развеять ее отходняк от травы,
Бросаясь остатками веры в чудовищ своей головы.

...Со временем новые лица, встанут, как прежде, в строй.
Мой настоящий ирландец, тебе не вернуться домой.

В бешенстве вновь по квартире мечусь. Больная, безумная птица!
Я не могу отпускать, не хочу! Видно, придется учиться.
Странная правда у христиан - жить, не давая сдачи.
Я вам не верю, мой друг. Ну, а себе - тем паче.

Отсутствие денег вечно, беды не утопишь в вине -
Людям нормальным не место в этой больной голове.
Только в кармане пустом гривны звенят на удачу.
Я не люблю вас, мой друг. Ну, а себя - тем паче.

Вроде бы повод к обиде - сразу по тормозам.
Но лучший из выборов - выбор, который ты делаешь сам.
Грязью легко поливать тех, перед кем мы в долгу...
Я вас прощаю, мой друг. Только себя - не могу.

Первый человек из моей жизни уходит так, что хочется ловить бабочек у себя за ушами, и работу работать, и танцевать в переходах метро, и руками показывать скрипку, и делать китайский, и жить так, чтобы не было стыдно. Уходит, не оставляя пустоты и потери.
Пустота… начался разговор тогда, в Карпатах, когда мы оба были пьяные и уставшие, лежали рядом, грея друг друга в промерзшей палатке. Мы лежали, обнявшись, и говорили, а мне казалось, что я зашла на кухню родного дома, такую привычную, уютную и благоустроенную, и в вазе с фруктами увидела огромного таракана. Который раньше просто не попадался на глаза. Ты сказал, что я копирую тебя. И я даже не почувствовала, а осознала, всем существом своим – да, это правда. Вспомнила то, что было раньше, с другими, вспомнила, как земля вылетала у меня из под ног вместе с предметом моего отображения. Эта ночь на Шипоте – точка отсчета новой меня.
С тех пор я стараюсь свести к минимуму заимствования у окружающих и искренне жить своей жизнью. До определенного момента мой доктор был со мной, потом он ушел. Не важно, почему. Перед этим я долго думала, как же я узнаю, насколько далеко я продвинулась в делании своего. Я узнала об этом после того, как мы попрощались и поехали. Он домой, я – на встречу к знакомым. Мне не было больно. Было ощущение, словно я отпустила бабочку. Не слона, который сидел на моей шее, и не удава, взявшего меня в свое кольцо. Бабочку. Которая подарила мне радость самосознания, и улетела дальше, шурша чешуйчатыми крылышками.